Неточные совпадения
Да скорее же, а то я тебя… — говорил он,
подняв плеть
над головою дрожащего старосты.
— Очень хорошо. Прокофьич, возьми же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую «одёженку» и, высоко
подняв ее
над головою, удалился на цыпочках.) А ты, Аркадий, пойдешь к себе на минутку?
Их статные, могучие стволы великолепно чернели на золотисто-прозрачной зелени орешников и рябин; поднимаясь выше, стройно рисовались на ясной лазури и там уже раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья; ястреба, кобчики, пустельги со свистом носились под неподвижными верхушками, пестрые дятлы крепко стучали по толстой коре; звучный напев черного дрозда внезапно раздавался в густой листве вслед за переливчатым криком иволги; внизу, в кустах, чирикали и пели малиновки, чижи и пеночки; зяблики проворно бегали по дорожкам; беляк прокрадывался вдоль опушки, осторожно «костыляя»; красно-бурая белка резво прыгала от дерева к дереву и вдруг садилась,
поднявши хвост
над головой.
Наконец минут через пять, не раньше, затеплился сальный огарок на дне разбитого фонаря, и Чертопханов, в сопровождении Перфишки, ринулся в конюшню,
поднял фонарь
над головою, оглянулся…
Каждый из нас держал свое ружье
над головой, и Сучок, должно быть по привычке подражать господам,
поднял шест свой кверху.
Самгин подвинулся к решетке сада как раз в тот момент, когда солнце, выскользнув из облаков, осветило на паперти собора фиолетовую фигуру протоиерея Славороссова и золотой крест на его широкой груди. Славороссов стоял,
подняв левую руку в небо и простирая правую
над толпой благословляющим жестом. Вокруг и ниже его копошились люди, размахивая трехцветными флагами, поблескивая окладами икон, обнажив лохматые и лысые
головы. На минуту стало тихо, и зычный голос сказал, как в рупор...
Но минутами его уверенность в конце тревожных событий исчезала, как луна в облаках, он вспоминал «господ», которые с восторгом
поднимали «Дубинушку»
над своими
головами; явилась мысль, кого могут послать в Государственную думу булочники, метавшие с крыши кирпичи в казаков, этот рабочий народ, вывалившийся на улицы Москвы и никем не руководимый, крестьяне, разрушающие помещичьи хозяйства?
— Он был нетрезв, — пробормотал Самгин, уронив очки на ковер, и, когда наклонился
поднять их, услышал
над своей
головой...
Он сказал, что хочет видеть ее часто. Оправляя волосы, она
подняла и задержала руки
над головой, шевеля пальцами так, точно больная искала в воздухе, за что схватиться, прежде чем встать.
Остановясь среди комнаты, он взмахнул руками,
поднял их
над головой, как будто купальщик, намеренный нырнуть в воду.
Положив перо, она
подняла руки
над головой, потянулась и спросила...
Мальчики ушли. Лидия осталась, отшвырнула веревки и
подняла голову, прислушиваясь к чему-то. Незадолго пред этим сад был обильно вспрыснут дождем, на освеженной листве весело сверкали в лучах заката разноцветные капли. Лидия заплакала, стирая пальцем со щек слезинки, губы у нее дрожали, и все лицо болезненно морщилось. Клим видел это, сидя на подоконнике в своей комнате. Он испуганно вздрогнул, когда
над головою его раздался свирепый крик отца Бориса...
Однако ж не седые усы и не важная поступь его заставляли это делать; стоило только
поднять глаза немного вверх, чтоб увидеть причину такой почтительности: на возу сидела хорошенькая дочка с круглым личиком, с черными бровями, ровными дугами поднявшимися
над светлыми карими глазами, с беспечно улыбавшимися розовыми губками, с повязанными на
голове красными и синими лентами, которые, вместе с длинными косами и пучком полевых цветов, богатою короною покоились на ее очаровательной головке.
Штабс-капитан замахал наконец руками: «Несите, дескать, куда хотите!» Дети
подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать
над гробом своею седою
головой взад и вперед.
Она наклонилась
над пустой тарелкою и задумчиво углубила в нее взгляд. Потом
подняла голову и взглянула на него: взгляд этот был сух и печален.
Но следующие две, три минуты вдруг привели его в память — о вчерашнем. Он сел на постели, как будто не сам, а
подняла его посторонняя сила; посидел минуты две неподвижно, открыл широко глаза, будто не веря чему-то, но когда уверился, то всплеснул руками
над головой, упал опять на подушку и вдруг вскочил на ноги, уже с другим лицом, какого не было у него даже вчера, в самую страшную минуту.
Шляпа очутилась у ней в руке — и она, нагнув
голову,
подняла шляпу вверх и насмешливо махала ею
над головой.
Что такое? И спросить не у кого — ничего не вижу. Ощупываю шайку — и не нахожу ее; оказалось, что банщик ее унес, а
голова и лицо в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной
головой, кого лежащего в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко
над головой подняв шайки.
Грохот трамваев. Вся расцвеченная, площадь то движется вперед, то вдруг останавливается, и тысячи людских
голов поднимают кверху глаза:
над Москвой мчатся стаи самолетов — то гусиным треугольником, то меняя построение, как стеклышки в калейдоскопе.
Когда все кончили рассматривать летягу, Дерсу
поднял ее
над головой, что-то громко сказал и пустил на свободу.
Действительно, когда я растормошил ее и заставил бежать, Маруся, заслышав мои шаги за собой, вдруг повернулась ко мне,
подняв ручонки
над головой, точно для защиты, посмотрела на меня беспомощным взглядом захлопнутой пташки и громко заплакала. Я совсем растерялся.
Заяц-русак жил зимою подле деревни. Когда пришла ночь, он
поднял одно ухо, послушал; потом
поднял другое, поводил усами, понюхал и сел на задние лапы. Потом он прыгнул раз-другой по глубокому снегу и опять сел на задние лапы и стал оглядываться. Со всех сторон ничего не было видно, кроме снега. Снег лежал волнами и блестел, как сахар.
Над головой зайца стоял морозный пар, и сквозь этот пар виднелись большие яркие звезды.
Мое глубокое огорчение, мое удивление сначала рассеяли эти тучи, но через месяц, через два они стали возвращаться. Я успокоивал ее, утешал, она сама улыбалась
над черными призраками, и снова солнце освещало наш уголок; но только что я забывал их, они опять
подымали голову, совершенно ничем не вызванные, и, когда они проходили, я вперед боялся их возвращения.
«И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко
поднял его
над головой.
— Молчи, б…! — завопил исступленно актер и, схватив за горло бутылку, высоко
поднял ее
над головой. — Держите меня, иначе я размозжу
голову этой стерве. Не смей осквернять своим поганым языком…
— Ничего такого не было, — ответил Алексей,
подняв голову. — Ни за кого выдавать ее не думали, а чтоб сама
над собой что сделала — так это пустое вранье.
Раз — это было уже перед вечером — он
поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу
над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…
Вдруг из классной двери выбегает малыш, преследуемый товарищем. Он ныряет прямо в толпу, чуть не сбивает с ног Самаревича,
подымает голову и видит
над собой высокую фигуру, сухое лицо и желчно — злые глаза. Несколько секунд он испуганно смотрит на неожиданное явление, и вдруг с его губ срывается кличка Самаревича...
И вдруг гигант подымается во весь рост, а в высоте бурно проносится ураган крика. По большей части Рущевич выкрикивал при этом две — три незначащих фразы, весь эффект которых был в этом подавляющем росте и громовых раскатах. Всего страшнее было это первое мгновение: ощущение было такое, как будто стоишь под разваливающейся скалой. Хотелось невольно —
поднять руки
над головой, исчезнуть, стушеваться, провалиться сквозь землю. В карцер после этого мы устремлялись с радостью, как в приют избавления…
Еще в Житомире, когда я был во втором классе, был у нас учитель рисования, старый поляк Собкевич. Говорил он всегда по — польски или по — украински, фанатически любил свой предмет и считал его первой основой образования. Однажды, рассердившись за что-то на весь класс, он схватил с кафедры свой портфель,
поднял его высоко
над головой и изо всей силы швырнул на пол. С сверкающими глазами, с гривой седых волос
над головой, весь охваченный гневом, он был похож на Моисея, разбивающего скрижали.
— Дай сюда образ! — крикнул, сорвавшись с места, Егор Николаевич. — Дай я благословлю Лизавету Егоровну, — и, выдернув из рук старухи икону, он
поднял ее
над своею
головой против Лизы и сказал...
Александр трепетал. Он
поднял голову и поглядел сквозь слезы через плечо соседа. Худощавый немец, согнувшись
над своим инструментом, стоял перед толпой и могущественно повелевал ею. Он кончил и равнодушно отер платком руки и лоб. В зале раздался рев и страшные рукоплескания. И вдруг этот артист согнулся в свой черед перед толпой и начал униженно кланяться и благодарить.
Ромашов опять подошел к выемке. Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его. Остановившись на откосе, он
поднял глаза вверх, к небу. Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя,
подняв кулаки
над головой и потрясая ими, Ромашов закричал бешено...
Он
поднял голову, и сладостный запах горячих блинов,
над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние.
Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом
подымал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе
над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника.
Он
поднял кулак, восторженно и грозно махая им
над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы разбивая в прах противника. Неистовый вопль раздался со всех сторон, грянул оглушительный аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейше: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга?
Бывало, Агафья, вся в черном, с темным платком на
голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо и вяжет чулок; у ног ее, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится
над какой-нибудь работой или, важно
поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие пречистой девы, житие отшельников, угодников божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, — и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы небесные корм носили и звери их слушались; как на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали.
Когда они встали в дверях, Игнат
поднял голову, мельком взглянул на них и, запустив пальцы в кудрявые волосы, наклонился
над газетой, лежавшей на коленях у него; Рыбин, стоя, поймал на бумагу солнечный луч, проникший в шалаш сквозь щель в крыше, и, двигая газету под лучом, читал, шевеля губами; Яков, стоя на коленях, навалился на край нар грудью и тоже читал.
— О чем думаешь, Иван? — обратился он к доктору.
Подняв низко опущенную
над столом
голову, доктор угрюмо ответил...
Несколько человек солидно отошли от толпы в разные стороны, вполголоса переговариваясь и покачивая
головами. Но все больше сбегалось плохо и наскоро одетых, возбужденных людей. Они кипели темной пеной вокруг Рыбина, а он стоял среди них, как часовня в лесу,
подняв руки
над головой, и, потрясая ими, кричал в толпу...
В одну из минут, проведенных ею там,
над головой ее мелькнула, улетая вдаль, какая-то черная тихая птица — она разбудила ее,
подняла. Дрожа от холода, она пошла домой, навстречу привычному ужасу побоев и новых обид…
Однажды после ужина Павел опустил занавеску на окне, сел в угол и стал читать, повесив на стенку
над своей
головой жестяную лампу. Мать убрала посуду и, выйдя из кухни, осторожно подошла к нему. Он
поднял голову и вопросительно взглянул ей в лицо.
Цветущие липы осеняли светлый пруд, доставлявший боярину в постные дни обильную пищу. Далее зеленели яблони, вишни и сливы. В некошеной траве пролегали узенькие дорожки. День был жаркий.
Над алыми цветами пахучего шиповника кружились золотые жуки; в липах жужжали пчелы; в траве трещали кузнечики; из-за кустов красной смородины большие подсолнечники
подымали широкие
головы и, казалось, нежились на полуденном солнце.
— Отвязывай ты! — сказал он Хлопку,
подняв чекан
над его
головой.
— Нет,
подниму, — отвечал Кадников и, взяв кресло за ножку, напрягся, сколько силы достало, покраснел, как вареный рак, и приподнял, но не сдержал: кресло покачнулось так, что он едва остановил его, уперев в стену
над самой почти
головой Калиновича.
С наслаждением почитывая «Dorfbarbier» [«Деревенского брадобрея» (нем.)] и попивая свой пунш, он вдруг,
подняв голову, заметил
над собой неподвижный взгляд старика.
И
поднял длинную руку
над своей
головой, а потом опустил ее на аршин от пола и сказал...
Он сжал кулаки и,
подняв их
над своею
головой, сделал к Горданову шаг и заговорил голосом твердым и сильным...
Зоя первая отворила калитку, вбежала в сад и закричала: «Привела скитальцев!» Молодая девушка с бледным и выразительным лицом поднялась со скамейки близ дорожки, а на пороге дома показалась дама в лиловом шелковом платье и,
подняв вышитый батистовый платок
над головою для защиты от солнца, улыбнулась томно и вяло.
Очнувшись, Ерошка
поднял голову и начал пристально всматриваться в ночных бабочек, которые вились
над колыхавшимся огнем свечи и попадали в него.